Category: литература

"У войны не женское лицо" Светлана Алексиевич


Часто повторяют слова Геббельса о том, что чем чудовищнее ложь, тем охотней в нее верят. На самом деле, Геббельс был известным дурачком, который искренне верил во все, что говорил, поэтому вряд ли бы такое мог сказать на серьезных щах, а мысль и сама по себе не умная. Все наоборот! Чем чудовищнее ложь, тем проще с ней бороться. Поэтому чем больше в неправде правдоподобия, чем ближе она к реальности, чем большей в ней правдивых деталей, тем сложнее ей что-то противопоставить. Но с другой стороны, тут есть и позитивный аспект - получается, что чтобы качественно соврать, брехуну невольно придется рассказывать вместе с ложью и как можно больше правды, иначе его брехню сразу же разобьют по всем фронтам, объявив враньем вообще все разом.

Книга Светланы Алексиевич "У войны не женское лицо" как раз этой серии. Начнем с того, что это не литература - это публицистика на основе воспоминаний реальных участников. Причем, Алексиевич позиционировала свою роль как приложение к диктофону (казалось бы, за что тогда, блеать, Нобелевская?), дескать, она всего лишь сделала расшифровку интервью, расставила запятые и свои шизофренические многоточия по всему тексту, добиваясь ПРАВДЫ. Даже если не ставить под сомнение честность Светланы (а я бы на честность Светланы не поставила и ломанного гроша), понятно, что роль интервьюера огромна - это именно он задает вопросы и подводит под заданную концепцию. Также понятно, что любые воспоминания, тем паче событий сорокалетней давности, крайне субъективны и так не правды добиться. Рваное повествование, некритичность автора, ложная концепция книги и, возможно, сознательно вводимые искажения, так и вовсе противоречат тем целям, ради которых (на словах) создавалось произведение.

Collapse )
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.

Александра Ленель-Лавастин «Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран»

«In the big hall of the slaughterhouse, where cattle are hanged up in order to be cut, were now human naked corpses … On some of the corpses was the inscription "kosher". There were Jewish corpses. … My soul was stained. I was ashamed of myself. Ashamed being Romanian, like criminals of the Iron Guard» («В большом зале скотобойни, где обычно подвешивают туши скота для разделки, теперь висят обнаженные человеческие тела... На некоторых телах была надпись “Кошерно”. Эта тела евреев… Моя душа была запятнана. Я стыдился самого себя. Стыдился быть румыном, как преступники из Железной Гвардии»).
Виргиль Джорджиу, румынский писатель

«Что же до Элиаде и Чорана, видеть их не могу. Конечно, хотя они утверждают, что «они больше не легионеры», они не могут отказаться от принятых раз и навсегда обязательств; они все равно остаются легионерами, хотят они того или нет. Они заставляют меня почувствовать, что я отношусь к тому человеческому сообществу, для которого они — гиены; (и я для них тоже гиена, вне всякого сомнения); мы друг для друга гиены, это чем дальше, тем яснее, и это никогда не изменится, что бы ни случилось в истории и даже за ее пределами»
Эжен Ионеско, писатель, из письма Петру Камареску, январь 1946

Три фамилии вместе в заглавии книги французского историка могут удивить. Это совершенно разные люди с абсолютно разными мировоззрениями, которых объединяет одно – все трое были самыми яркими представителями одного поколения румынской интеллигенции, все трое известны не только на родине, но и за ее пределами, все трое очень хорошо знали друг друга и до определенного момента, можно сказать, дружили. Дальше начинаются различия. Разумеется, Эжен Ионеско не имел никакого отношения к фашизму – он был типичным либеральным интеллигентом (наверное, даже в хорошем смысле, хотя быть либеральным интеллигентом не лучшее, что может случится с человеком, особенно в Румынии 30-40-х прошлого века). Вдобавок, Ионеско был наполовину румыном, а наполовину евреем по матери, посему очень мучительно переживал и собственную идентичность, и все происходящее в стране (пьеса «Носороги» именно об этом). Его друг Михаэль Себастьян (еврей): «Здоровый человек, неожиданно узнав, что болен проказой, может сойти с ума. Эжен Ионеско узнает, что ни его фамилия (так же распространенная в Румынии, как Дюпон во Франции или Иванов в России), ни наличие отца неоспоримо румынского происхождения, ни христианское крещение, полученное им еще при рождении, — ничто, ничто, ничто не снимает с него проклятья — еврейской крови в венах. Мы-то к нашей милой проказе давно привыкли». Ионеско сравнивает себя с насекомым («А как насекомое может кого-то убедить, что его не следует уничтожать?»), многократно пытается бежать из страны, пока ему, наконец, не везет – через старых знакомых в ультраправом правительстве он получает место в дип. представительстве вишистской Франции, куда эмигрирует (он сам это называет «бегством из тюрьмы в форме охранника»). Чтобы несколько лет проработать в отделе нацизма и пропаганды среди той же ненавистной фашни. Вероятно, его чувства при этом не передает даже язык абсурдистских произведений.

Collapse )

А че в этом такого?(С)

Луи-Фердинанд Селин не был третьеразрядным философом, он был великим (без дураков) французским писателем. Любой человек, хоть что-то понимающий в литературе, должен признать, что его художественная проза прекрасна. Первый же роман Селина имел оглушительный успех и сразу был переведен на многие языки, включая русский (кстати, по инициативе Троцкого и его отзыв интересен «Диссонанс должен разрешиться. Либо художник примирится с мраком, либо увидит зарю»). За исключением трех произведений, его постоянно переиздают, по всем опросам входит в 10 самых читаемых нынешними французами авторов. Но ему не ставят памятников на родине, не празднуют его юбилеи. Ни один политик или общественный деятель в современной Франции не станет его цитировать и ссылаться на его мнение. Как сказал сам Селин в каком-то интервью – все закончилось со Сталинградом. Он умер во французском Мёдоне в 1961 году забытый и презираемый общественностью (впрочем, он сам общественность презирал еще больше, чем она его). А все потому, что в конце 30-х человек, вынесший из Первой мировой ненависть к милитаризму, национализму, патриотизму, капитализму и т.п, стал махровым фашистом, приветствовавшим гитлеровскую оккупацию и писавшим зажигательные статьи в нацистскую газету. Даже после отсидки в датской тюрьме, он до конца жизни не перестал нести всякую херню про конец Белой Европы и франкмасонские заговоры, хотя кто его уже слушал...

Collapse )

Фотографируя фей (С феями шутки плохи) / Photographing Fairies, 1997



Зимняя сказка о неумении смириться со смертью. Пришел из ниокуда в никуда и уйдешь. Но человек, как известно, существо слишком упрямое, чтобы сжиться с принципиальной непознаваемостью мира – он и всю планету объездит вдоль-поперек, и в космос слетает, и семь пар сапог железных истопчет, и семь хлебов каменных изгрызет, лишь бы все стало наконец понятно.
У фотографа (скептика и рационалиста) на второй день брака умерла молодая жена. После этого он задумался о возможности существования другого мира. Но поверить он в него не может, естественно, пока нет на руках доказательств.

Collapse )

Гашек, Швейк


В России любят ставить памятники каким-то белочехам и клиническому идиоту Швейку. В отличии от белочехов, не имею нечего против памятника Швейка, который хотя бы «не поджег храма богини в Эфесе, как это сделал глупец Герострат для того, чтобы попасть в газеты и школьные хрестоматии. И этого вполне достаточно». Но давно уже пора поставить у нас памятник его автору, красному чеху Ярославу Гашеку. Таким, какой он был – веселому, злому и вечно пьяному анархисту в красноармейской форме и на коне.

Самую знаменитую его книгу, я, конечно, читала, когда училась в старших классах. Но тогда восприняла, как сборник армейского юмора, который мне, как девочке лет 16, тогда был не особо близок. Сейчас перечитываю и балдею – все-таки для восприятия романа нужен какой-то бекграунд, понимание того, что творилось во время Первой войны и опыт. Не армейский, а жизненный. Там же все, как «у нас»:

Collapse )

Кровь поэта /Le sang d'un poète/ 1932, Jean Cocteau

«Кровь поэта», как и «Андалузский пес» Бунюэля – насмешка над всеми, кто смотрит кино рационально разбирая его, как конструктор. Первый фильм Кокто сломает любого кодировщика. Насмешка уже на уровне вступительных титров «Каждое стихотворение – это герб, который нужно расшифровать» или «реалистичный документальный фильм об ирреальных событиях». На расшифровывать там нечего. Хаос атипичных образов. Грохот пушек Фонтенуа (так стал понятен хотя бы год – 1745), безымянный Художник (Поэт?) у мольберта. Дальше начинает натуральный бред. Ожившая белая статуя (это ведь смерть, да?) указывает на зеркало. Зазеркалье, как вода (эта сцена снималась в ванной), принимает Художника и отправляет в психоделический трип. Бесконечный повтор расстрела то ли в Мексике, то ли в Венсене («все равно»), ползающая по потолку девочка, круговорот снежинок над телом убитого ребенка, инструкция по самоубийству и явление тихого чернокожего ангела к карточному столу. Когда Кокто надоедают кинематографические образы, он впускает в этот мир свои ожившие рисунки.Collapse )

"Петр и Алексей" Мережковского, роман, экранизация

Оказывается, художественная проза Мережковского умней и интересней публицистики Мережковского, да и самого Мережковского (а то уж я, грешным делом, одно время смотрела на него, с его дифирамбами дуче/фюрера и пассажами про хамов, как Ленин на интеллигенцию). Пишет все-таки хорошо – талантливо, выпукло, объемно. Изначальный тезис вынесен даже в название. Роман - часть трилогии «Христос и Антихрист», причем, «кто есть кто» с самого начала не скрывается: Антихристом с первых строк выходит Государь Петр Алексеевич («Все на лицо антихристово строят»), а Христос, стало быть, его сын Алеша. Согласится с такой трактовкой, мягко говоря, сложно. Был ли Петр наш Алексеевич нравственным человеком? Нет, он не был нравственным человеком. Это то еще чудовище. Но как деспот он точно не был самым выдающимся по историческим меркам. Зато, как реформатор и правитель – безусловно. Пусть и с великими ошибками, достойными его великих деяний. То, что при его правлении казнили и пытали людей, не поражает на общем фоне. Чудовищно то, как он поступал с самым близкими ему людьми. С сыном, в первую очередь – это уже нельзя оправдать (вне зависимости от степени вины Алексея), какой-то ад даже для того времени. Только Мережковский обвиняет его не столько в этом! Главное обвинение – почти слово в слово то же самое, в чем он обвинял большевиков. Дескать, развратил страну, покончил с «настоящей, традиционной Русью», прервал ее естественный вектор развития, лишил корней и устоев, заменил Богородицу языческой Венерой, открыл для Просвещения. И кто он после этого - Антихрист и посланец Сатаны, естественно. А противостоит ему Алексей – жертва, олицетворение попранной Руси, вот уж кто должен был стать царем... Тут остается открыть рот, ибо из самого романа, если присмотреться, нечего подобного не следует.

Collapse )

"Богоматерь цветов" (Notre Dame des Fleurs)

“Я прочитал первую фразу, ту, в которой описан месье Норпуа на обеде у отца и матери Пруста... — вспоминал впоследствии Жене. — И эта фраза очень длинная. И когда я ее закончил читать, я закрыл книгу и сказал сам себе: “Теперь я спокоен. Я знаю, что дальше будет все прекрасней и прекрасней”. Первая фраза была так густа, так чудесна... это стало тем огнем, который предвещал огромный костер. Почти целый день после этого я приходил в себя. Вновь я открыл книгу лишь вечером, и в самом деле, потом было лишь прекрасней и прекрасней” (здесь)

Collapse )

«Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами»

Новый Пелевин - у меня как-то цензурных слов не хватает. Единственное, что более-менее - самое начало про "золотого жука", абстрактный характер денег и конфликты, как способ выводить капитал из-под удара. но я давно об этом пишу. В остальном - если бы был такой веселый бложик полный постмодернисткого безумия, где мировые события, войны и колебания рынков комментировались, как отражение борьбы рептилоидов и бородачей, или история рассматривалась с точки зрения истории масонов. Но он у нас же писателем числится вроде, как никак? А всю эту зиждящуся на откровенной шизанутости ряда граждан конспирологию вкупе с эзотерикой, причем написанную на полном серьезе (что особенно ценно), я каждый день и так читаю в интернете. "Утром в куплете, вечером в газете". Вот и выходят в тираж во всех смыслах. В общем в топку эту книжку. Торжественно заверяю, что больше ни одной книги этого писателя я не прочитаю.

Collapse )

«Волчий зал», «Внесите тела» - книги, сериал

Пока лучшие произведения о тюдоровской Англии (строго по моей версии, разумеется) – сериал BBC «Волчий зал» и два романа Хилари Мантел «Волчий зал» и «Внесите тела», по которым, собственно, это поставлено. Книжки (она получила за них двух Букеров) замечательно легкие и ироничные, хотя история сама по себе кровавая и трагичная. Сериал эту легкость отчасти растерял, обретя скорбные интонации, но в целом он книге вполне адекватен. За что хочется сказать отдельное большое спасибо, так это за то, что главный герой романа – не Генрих VIII, а прямо как будто специально для меня главным героем становится внезапно Кромвель (который Томас, если что). Это очень нетривиальный выбор, возможно, что мы с автором думаем в одном ключе, но Кромвелю как-то не повезло в историографии и в общественном сознании. Из него же постоянно делают какого-то "сатрапа кровавого режима", урода, который шел по головам, и виновника гибели Томаса Мора, католического мученика и «писателя-гуманиста», автора "Утопии". В самом знаменитом фильме про Томаса Мора "Человеке на все времена" Циннемана (хотя он мне и нравится) именно такая интерпретация – упырь-опричник Генриха уничтожил своими кознями великого человека и благородного героя. Между тем, если подумать, то Кромвель же не был дворянином, даже самым вшивеньким - выскочка из низов, сын трактирщика, который воевал, как наемник во Франции, путешествовал по Европе, вернулся на родину и стал государственным чиновником и канцлером, фактически вторым лицом после короля. Это не просто невмоченная карьера для того времени – это уникальный случай. Это говнизмом не объяснишь, для надо было быть человеком действительно выдающимся и незаурядным. И у англичан сейчас какое-то переосмысление роли этого персонажа в истории.
Collapse )