Жить своей жизнью (beauty_spirit) wrote,
Жить своей жизнью
beauty_spirit

Categories:

[В]место Герцена в русской истории

В журнале zina_korzina прочитала текст - несколько дней кажется в топе висел. Там оставляла, мол «неправда ваша», на остальное тогда не было времени, но, не претендуя на популярность своего мнения, тут скажу развернуто. Сам пост представляет собой развернутое обличение каких-то придурков, которые любят только то, что модно, цитировать Фрейда, нацизм и ниспровергать моральные нормы, а не любят Советский Союз, РПЦ и "быдло". Короче, лирический герой произведения, в дальнейшем именуемый Полиграфом Полиграфовичем Шариковым или эталонным не-быдлом, представляет собой типаж так называемого российского интеллигента (в народе именуемого вшивым), который вечно что-то портит и где-то гадит. Хотя мне под конец стало жалко стрел авторского гнева выпускаемых в этого придурка, и даже как-то его самого, несмотря на столь скверную характеристику, защищать его я не собираюсь. Но споткнулась на том, что где-то посредине расправы над интеллигентным дурачком, под этот обстрел попал и Герцен (как боевое знамя этих самых дурачков вестимо) Не знаю, не слыхала, что Герцен стал именем нарицательным интеллигентного дурачка, символом такого диссиденствующего очкарика, к которому обязательно надо прицепиться, как хулиганам в подворотне, хотя возможно это просто моя неосведомленность. Но хочу сказать не о дурачках, а о нем самом.

Вообще у него видимо планида такая - символизировать. Если раньше его считали практически родным большевики, теперь же его прописывают по «правому» ведомству. Причем оба мнения, судя по тому, что я читала, являются чистой воды фейлами, но дюже распространены. А читать его на самом деле очень интересно. Во-первых, хотя бы, потому что он действительно талантливый публицист. Во-вторых, потому что становится понятно, почему все эти мальчики и девочки из благородных и (или) богатых семей шли в революцию и (или) становились идеологами ее – не за деньги, не за славу, не за власть, а из чувства неравнодушия. Вот автор пеняет ему тем, что он радовался смерти Николая Палкина... Не знаю, возможно это и впрямь некрасиво, однако в последнюю очередь думается, что Герцен радовался смерти царя из мелкого гадливого злорадства и ненависти к Родине, а по причине:

"Таким образом эти письма вместе с книжкой, изданной мною в Швейцарии ("Vom andern Ufer"), составляют целый цикл моего путешествия, мою странническую "Одиссею". Начавши с крика радости при переезде через границу, я окончил моим духовным возвращением на родину.
Вера в Россию - спасла меня на краю нравственной гибели.
Веровать теперь в развитие России неудивительно, когда Николай в Петропавловской крепости, да и там под спудом *,-- а его преемник освобождает крестьян. Тогда было не так. Но в самый темный час холодной и неприветной ночи, стоя середь падшего и разваливающегося мира и вслушиваясь в ужасы, которые делались у нас, внутренний голос говорил все громче и громче, что не все еще для нас погибло,-- и я снова повторял гётевский стих, который мы так часто повторяли юношами: "Nein, es sind keine leere Träume!" {"Нет, это не пустые мечты!" (нем.).-- Ред.}
За эту веру в нее, за это исцеление ею - благодарю я мою родину. Увидимся ли, нет ли -- но чувство любви к ней проводит меня до могилы."
(«Письма из Франции и Италии»)

Кстати, «краем нравственной гибели», он называет свое состояние после революции 1848 года во Франции, когда он понял, что свободу нельзя спустить сверху, добыть в уличных боях или сделать гос.строем, узаконить "свободу, равенство, братство". Вся мясорубка только повторится снова и снова. Впрочем, предоставим слово ему самому:

"Если вы довольны старым миром, старайтесь его сохранить: он очень хил, и надолго его не станет при таких толчках, как 24 февраля; но если вам невыносимо жить в вечном раздоре убеждений с жизнью, думать одно и делать другое, выходите из-под выбеленных средневековых сводов на свой страх; отважная дерзость в иных случаях выше всякой мудрости. Я очень знаю, что это не легко; шутка ли расстаться со всем, к чему человек привык со дня рождения, с чем вместе, рос и вырос. Люди, о которых мы говорим, готовы на страшные жертвы, но не на те, которые от них требует новая жизнь. Готовы ли они пожертвовать современной цивилизацией, образом жизни, религии, принятой условной нравственностью? Готовы ли они лишиться всех плодов, выработанных такими усилиями, плодов, которыми мы хвастаемся три столетия, которые нам так дороги, лишиться всех удобств и- прелестей нашего существования, предпочесть дикую юность образованной дряхлости, необработанную почву, непроходимые леса истощённым полям и расчищенным паркам, сломать свой наследственный замок из одного удовольствия участвовать в закладке нового дома, который построится, без сомнения, гораздо после нас? Это вопрос безумного, скажут многие. Его делал Христос иными словами.

Либералы долго играли, шутили с идеей революции и дошутились до 24 февраля. Народный ураган поставил их на вершину колокольни и указал им, куда они идут и куда ведут других; посмотревши на пропасть, открывавшуюся перед их глазами, они побледнели; они увидели, что не только то падает, что они считали за предрассудок, но и всё остальное, что они считали за вечное и истинное; они до того перепугались, что одни уцепились за падающие стены, а другие остановились кающимися на полдороге и стали клясться всем прохожим, что они этого не хотели. Вот отчего люди, провозглашавшие республику, сделались палачами свободы; вот отчего либеральные имена, звучавшие в ушах наших лет двадцать, являются ретроградными депутатами, изменниками, инквизиторами. Они хотят свободы, даже республики в известном круге литературно-образованном. За пределами своего умеренного круга они становятся консерваторами. Так рационалистам нравилось объяснять тайны религии, им нравилось раскрывать значение и смысл мифов; они не думали, что из этого выйдет, не думали, что их исследования, начинающиеся со страха господня, окончатся атеизмом, что их критика церковных обрядов приведёт к отрицанию религии.
Либералы всех стран, со времени реставрации, звали народы на низвержение монархически-феодального устройства во имя равенства, во имя слёз несчастного, во имя страданий притеснённого, во имя голода неимущего; они радовались, гоняя до упаду министров, от которых требовали неудобоисполнимого, они радовались, когда одна феодальная подставка падала за другой, и до того увлеклись, наконец, что перешли собственные желания. Они опомнились, когда из-за полуразрушенных стен явился — не в книгах, не в парламентской болтовне, не в филантропических разглагольствованиях, а на самом деле — пролетарий, работник с топором и чёрными руками, голодный и едва одетый рубищем. Этот «несчастный обделенный брат», о котором столько говорили, которого так жалели, спросил, наконец, где же его доля во всех благах, в чём его свобода, его равенство, его братство. Либералы удивились дерзости и неблагодарности работника, взяли приступом улицы Парижа, покрыли их трупами и спрятались от брата за штыками осадного положения, спасая цивилизацию и порядок.

Они правы, только они не последовательны. Зачем же они прежде подламывали монархию? Как же они не поняли, что, уничтожая монархический принцип, революция не может остановиться на том, чтобы вытолкать за дверь какую-нибудь династию. Они радовались, как дети, что Людовик-Филипп не успел доехать до С.-Клу. а уж в Но1е1 de Vi11е явилось новое правительство, и дело пошло своим чередом в то время, как эта лёгкость переворота должна им была показать несущественность его. Либералы были удовлетворены. Но народ не был удовлетворён, но народ поднял теперь свой голос: он повторял их слова, их обещания, а они, как Петр , троекратно отреклись и от слов, и от обещания, как только увидели, что дело идёт не на шутку, и начали убийства. Так Лютер и Кальвин топили анабаптистов , так протестанты отрекались от Гегеля, и гегелисты — от Фейербаха. Таково положение реформаторов вообще; они собственно наводят только понтоны, по которым увлечённые ими народы переходят с одного берега на другой. Для них нет среды лучше, как конституционное сумрачное ни то, ни сё. И в этом-то мире словопрений, раздора, непримиримых противоречий, не изменяя его, хотели эти суетные люди осуществить свои свободы, равенства и братства" ("С того берега")


И он стал искать эту свободу внутри и таки нашел, то есть был свободен настолько, чтобы и признавать ошибки, и уметь вовремя останавливаться по пути следования своим идеям, чтобы как раз не палить мир:

"Война пьянит, кровь невинных подымается багровым туманом и не позволяет просто смотреть. Скрепя сердце приношу я на жертву войне свободную речь, которую купил дорогой ценой изгнания и потерь.
Я молчу, потому что не хочу смешивать петербуржское правительство с русским народом. Я никогда не скрывал моей ненависти к первому и никогда не скрою моей любви ко второму."


Никакого высокомерия, стремления следовать моде, радикализма, стремления к крушения морали, вы не найдете у него и близко. То есть, Герцен, был совершенно такой «наш» человек. Кстати, мне он казался всегда похожим на «наше все» Пушкина, который родился в аккурат сегодня (ну при всей разности их стези). И не только мне. Вот тут, например, человек тоже заметил:

«В русской литературе, кажется, нет двух других столь похожих людей, как Пушкин и Герцен, если иметь в виду сходство внутреннее. Сколько угодно скорбных, раздвоенных или аскетически печальных, или фанатически прямолинейных, или мрачно ипохондрических... А эти два - светлые, гармонические, эллинские в своем стремлении во что бы то ни стало найти выход, положительное решение.
А то, что жизнь их была и трагична, и страдательна, еще сильнее обнаруживает в них светлое начало. На свету - все светится, другое дело - во мраке. У Пушкина и Герцена больше, чем у других известных литераторов, натура безусловно требовала найти положительный выход не вообще, в будущем, для человечества, а в частности - сейчас, в себе самом, для себя.»


Так то - наш он, хоть и делает вид, что свободный и ничейный.
Tags: книжечки
Subscribe

  • Игры шпионов (The Courier), 2020

    «Mister Kchrushchev said, "We will bury you". I don't subscribe to this point of view» («Russians» Sting)…

  • "Framing Britney Spears", 2021

    Вы разочаровали многих людей, в том числе лично жену губернатора Мериленда"(С) В феврале этого года The New York Times выпустили большой…

  • "Манк" (Mank), 2020, Дэвид Финчер

    Забавно, что «Манк», будучи плотью от плоти Голливуда, полностью соответствует прозвучавшему там тезису о том, что в Голливуде вас…

Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments