Жить своей жизнью (beauty_spirit) wrote,
Жить своей жизнью
beauty_spirit

Categories:

И еще "много букаф" о Лукино-наше-фсе-Висконти.


Главным действующим лицом фильмов Висконти всегда были даже люди, с помещающимися в википедийную статью биографиями, а Красота и это вовсе не плохо как кому то хотелось бы думать. Ведь прав по сути известный любитель парадоксов, говоривший, что видеть в красивом дурное не просто грех, а грех непривлекательный. Правда сам режиссер, хотя и был по утверждению очевидцев, остроумен в жизни, скорее поклонник не ироничного английского эстетства, а его тяжеловесной немецкой версии с декадансом, Томасом Манном и Вагнером. Ирония спасает.

От грусти, от тяжести, от пафоса, да от всего, но Висконти считал задачей творчества «заострение конфиктов» - тут для него все серьезно и почти свято. Красота, изысканность, перешедшая в изощренность и даже извращенность – особая религия, требующая своих специфических обрядов, своих гимнов, алтарей, храмов возводимых в честь нее и своих мучеников. Красота никому не принадлежит, не дается в руки. Безумным смехом смеется она настоящая, тусклому отражению в зеркале – миру. Она сжирает, сжигает своих адептов живьем, дав им последний раз агонию наслаждения всполохами своего огня. Мы с нашим несовершенством ее Совершенству совсем не нужны. Но красота, скованная камнем не только возвышенна, она болезненна, за каждым поворотом ее витиеватой истории и вершины, и бездны, весь неровный ландшафт истории человеческой, переведенной в форму искусства.  Куда ни кинь взгляд, всюду следы ее ног. На этой, сказать по правде, не совсем пригодной для счастья планете все слишком  тесно переплелось – взлеты, падения, красота, мерзость, чистое, порочное, божественное, дьявольское.  Все самые счастливые моменты уже изначально отравлены конечностью, в самых красивых глазах порок или признаки болезни. Только в парадоксах, противоречиях, утверждениях странных и абсурдныхна первый, поверхностный взгляд, может выражаться суть вещей.  Наверное, есть какой то предохранительный механизм, данный большинству людей, - умение не видеть мир в целости, а фрагментарно, по кусочкам, по обрезочкам, который позволяет людям не сойти с ума

 

Рокко и его братья (Rocco e i suoi fratelli)

Жанр: драма, криминал

1960, Франция, Италия, 168 мин.

Режиссер: Лукино Висконти

В главных ролях: Ален Делон, Ренато Сальваторе, Анни Жирардо, Катина Паксино, Алессандра Панаро, Спирос Фокас, Макс Картье, Клаудия Кардинале

Всюду слышится экспрессивная итальянская речь, холодное миланское небо равнодушно колышется в воздухе, камера скользит по нищим кварталам, внимательно следит взглядом за порхающей походкой бабочки Анни Жирардо,  чтобы зафиксировать под конец ее же красоту раздавленной, разбитой и смятой. Точка сбоя кардиограммы, где синусоида кривой, проделав пируэты, вдруг сворачивается в ниточку и обращается прямой линией, лейтмотивом. Этим фильмом потомственный аристократ и убежденный марксист (что тоже, согласитесь, бросающееся в глаза противоречие) Висконти, подводит черту под первым, неореалистическим периодом творчества, с его вниманием к социальным проблемам и темам «униженных и оскорбленных» и переходит к основным мотивам своего творчества – красоте, смерти, безумию, распаду семьи и падению лучших качеств в изломы реальности.

Еще угадывается прежний, времен «Белых ночей» Висконти, наследующий эмпатию и обезоруживающую доброту к мучающимся, бедным человеческим существам из строк Достоевского. Это очень русское и, какое то, в хорошем смысле, простое и народное кино, на самом то деле, – со страстями, душами нараспашку, запойным алкоголизмом и любовью до смерти. Легко угадываются намеренные параллели и литературные цитаты из «Братьев Карамазовых» и «Идиота». Герой ангелоподобного в далеких 60-х Алена Делона, идет по этому больному и  прекрасному миру, почти не касаясь его. А ведь придется и еще как придется… Это неблагодарная почва нечего не может родить, кроме цветов зла, сколько не сей. Доброта, сострадание, милосердие, всепрощение, лучшие качества человечества, его лицевую сторону, жизнь выворачивает, как перчатку, выставляя напоказ все изношенности, швы и грязные пятна. Несовершенная, она делает недостижимыми все наши совершенные идеалы и вносит свои коррективы в планы. Поправка тут, поправка там.… И с каждым днем все хорошее в человеке данное ему от рождения, безвозвратно и неотвратимо исчезает, выцветает, как старая фотография. Рокко смотрит на брата, глазами лучших из людей, он видит его прежним, видит хорошее, а ведь тот уже другой. Само повествование весь фильм агрессивно давит и исчерпывает героя, лишь рождая в нем неисчерпаемую веру. Он несет на себе непосильную ношу просто хорошего человека, идет по неблагодарному пути почти современного святого, но святого безрелигиозного.

Висконти, искренне переживавший угасание своего некогда великого рода и сам никогда не имевший собственной семьи, делает родственные узы, семью, как мини-модель социума, своего рода религией. И есть что то все более несвойственное, живущему разобщено, сиюминутно, человечеству в этой его тоске по некой клановости, человеческому общежитию, детству, как потерянному раю.  Этот мотив приобретет завершенность, например, и в более поздних «Гибели богов» или в «Семейном портрете в интерьере», традиционно считающимся творческим завещанием мастера. Социум, в котором разрываются последние ниточки, связывающие людей, тяжело болен, потому что состоит из тех, кому нечего терять, у кого нет прошлого, а, следовательно, и будущего. Поэтому то, Профессор из «Семейного портрета» так привязывается к совершенно чужим и чуждым ему людям из странноватой семьи маркизы Бьянки. Поэтому сам Висконти делает своей семьей и родным домом съемочную площадку. Поэтому Рокко, со своим мягким характером, абсолютно чуждый насилию, участвует в боях, а, пережив унижение, добровольно отдает любимую женщину. Он почти велик в своем добровольном мученичестве, в своей доброте, в вере, нет, опять же не в Бога - в человека. Но его христианская любовь не сможет никого спасти или сделать мир лучше. Древние языческие боги рода не удовлетворяются дипломатично уступленной долей, они требуют все новых и новых жертв. До тех пор пока натянутые струны с характерным резким визгом не разорвутся, а в воздухе повиснет по-настоящему мертвая тишина.

Да, это еще одна история поражения лучших человеческих качеств, еще одна злая шутка мироздания – из семян добра, оказывается, по всем законам обыденной реальности, вырастают цветы зла. Есть ведь все-таки что-то неприятное в этой всепрощающей любви, какое-то нарушение естественного алгоритма причинно-следственной связи - милосердие без справедливости, такое же зло, как и несправедливость без милосердия. Слишком крайние полюса мышления – и абсолютный эгоцентризм, и абсолютное самопожертвование, плохо сочетаются с простым человеческим желанием жить. Жить, как минимум спокойно, а как максимум счастливо. Система, которая только отдает, или только забирает – состояния для биологического организма близкие к летальном. Хрупкая жизнь балансирует на канате неразрешимых противоречий. Даже неудобно как то писать банальности, вроде того куда ведут дороги вымощенные благими намерениями, но Висконти то, ведь слава, кому там наверху, воплощающему кроткость и всепрощение, от банальности в передаче этой нехитрой истины, избавлен. В выпадении в осадок всепрощенческой позиции самоотречения, нет никакого поувоучения, Висконти просто с горечью фиксирует, как диагноз невменяемость этого мира, для любви, счастья и покоя неприспособленного.

 

 

Смерть в Венеции (Morte a Venezia)

Жанр: драма

1971, Франция, Италия, 130 мин.

Режиссер: Лукино Висконти

В главных ролях: Дирк Богард, Ромоло Валли, Марк Бёрнс, Нора Риччи, Мариза Беренсон, Кароль Андре, Бьорн Андресен, Сильвана Мангано и др.

Гибнущая, тонущая и оседающая в море каменная громада. Воплощенная в реальность сказка, торжество искусства над природой, дворцы на воде, стремящийся к небесам пышный Сан-Марко, буйство карнавалов, грязь в подворотнях. В самом этом городе с его острым, характерным запахом, ослепительной красотой изъеденной водой и временем архитектуры, есть не видимый с первого взгляда изъян, трещина, что-то хтоническое, мрачное, болезненное, тлетворное, напоминающее о смерти и о бессмертии. Удвоение всех изображений в зеркальной глади каналов – орел или решка, жизнь и смерть, Эрос и Танатос… Не зря, Николас Роуг снимая там фильм о метким названием «А теперь не смотри», явно намекал и предупреждал, мол, не играйте с судьбой, не ищите призраков прошлого за поворотами узких, извилистых улиц, не гадайте на будущее, не вглядывайтесь в эту мутную воду – затянет, засосет и не разглядеть там нечего, кроме смерти своей. Висконти тоже не мог не почувствовать ледяное даже в знойный итальянский полдень дыхание Венеции, но, как эстет, ведомый другими Богами, понимал все по-своему – он не может не смотреть, это тоже Рок, Судьба, но иного рода. «Кто увидел красоту воочию, тот уже отмечен знаком смерти» - слова Платена, хотел он сделать рекламным слоганом картины, хотя и так умел любые слова превращать в картины.

Весь сюжет «Смерти в Венеции» укладывается в три лаконичных слова названия (один из которых предлог), все остальное – разрозненные воспоминания, обрывки мыслей и чувств, растрепанные рассуждения о красоте, смерти, искусстве, сплошные потоки сознания, пришедшего в точку, отменяющую здравый смысл и логические построения, туда, где невозможны любые разговоры и заканчиваются все слова. Это реквием по Малеру, с которого Томас Манн писал образ Ашенбаха, это реквием по несбывшимся чувствам самого писателя, реквием по красоте, реквием по утекающему сквозь пальцы миру и всему тому, что сложно поддается на язык изношенных человеческих слов, и тем более на язык кинематографической реальности. Висконти не стал вербализировать новеллу Манна. Он освободил выплеснутое на страницах мироощущение от власти букв, точек и многоточий, чтобы поместить его в другую такую же совершенную форму – Кино. Тягучее, плавное, медитативное, с неуловимой мелодией и ритмом, похожее на музыку Малера, которую невозможно отложить в голове и напеть, а только воспринимать. И главного героя режиссер возвращает к его первообразу, делая его композитором. Стареющий, больной, уставший, потерявший вдохновение, он растерянно бродит, как по Чистилищу, сосредоточению искусственной, созданной человеческими руками, красоты, - Венеции, чтобы в последний раз встретить красоту Божественную.

Наплывают воспоминания, спутанный поток флешбеков, словно человек пытается успеть разобраться во всем и сразу. Вот Ашенбах, еще в Мюнхене, чисто по-немецки, рассуждает о том, что искусство не может быть неоднозначным, а творчество есть порождение разума, духовный акт, неподвластный чувствам. Но венецианская архитектура, математически высчитанная по строгим канонам и «Золотому сечению», каменные статуи, бессмертная музыка – вся искусственная красота бессильна перед естественной, нерукотворной красотой. Всюду он видит ее расставленные без видимого смысла метки, разбивающие все его рацио вдребезги, летят зеркальные осколки и больно режут. Смеются отражения, говоря, что настоящая Красота только и может быть, что неоднозначной, неразборчивой и случайной - это ее единственная привилегия, ее мощь, ее уязвимость. Все, от чего сжимается сердце, содержит в себе какой-то надлом, изъян или печать смертности. Все то, что нас лечит и одновременно убивает, все в этих чертовых / божественных противоречиях, разнонаправленных векторах, оксюморонах и причудливых капризах мироздания.

Проститутка, с лицом красивого ребенка, наигрывающая в пошлой обстановке мюнхенского борделя, вечное «К Элизе». Жемчужина европейской архитектуры обреченная уйти под воду. Самые сильные чувства, те которые не случились. Мальчик-андрогин, сочетающий в себе обычного смертного и бессмертный Дух Красоты, мужские и женские черты. Бесполы, амбиваленты ведь только ангелы? Дуален и весь опрокидывающий все с ног на голову мир, посылающий белокурое, невинное создание, предвестником смерти и холеры и дающий дар созидать, только самоуничтожающемуся, сжигающему в топке красоты самого себя. Слабая больная плоть во власти Духа, она не в силах устоять перед ним, она пойдет за ним к своей гибели, переступит через край, за которым начинается вечность. «Смертью в Венеции» Висконти постулирует смерть искусства, и одновременно, в качестве парадокса утверждает его бессмертие. С одной стороны он говорит о существовании некой Высшей Гармонии, которая не дело рук человеческих, то есть утверждает победу над формой кино, с другой снимает Кино, утверждающее триумф формы над этим содержанием. Музыкой, как божественными слезами, выплакивается боль и любовь. Истинная поэзия пишется кровью, - вспомнить бы кто так сказал, ну да не важно. В чужом городе, где-то на пляже в Лидо, там, где небо смыкается с землей, а жизнь со смертью, Ашенбах превратит в свое последнее и самое совершенное произведение собственную смерть. Все искусственное, наносное уносится акварельными волнами прибоя. Жизнь плачет потоками туши и грима, чтобы проявить себя настоящую. А может мы все тоже произведение искусства неизвестного художника, след его твердой руки? Недешифруемое послание на рисовой бумаге, написанное тонким каллиграфическим почерком? И нет ответа, абонент недоступен, остается только смотреть вслед силуэту, исчезающему в лучах света, у самой кромки воды.

Перенапряжение мозга от взаимопротиворечащих фактов. Их избыток, скачок электричества. И выбивает пробки. И разум перегорает, выходит из строя, бессильный перед красотой.  Скоро застывшая в предчувствии апокалипсиса Земля проснется, ощерится войной, но только не для тебя. Зайдет последнее Солнце, прекраснейший на этой планете город утонет в холере или мутной воде. Твой мир перевернется, зашатается и уйдет из-под ног. Не надо понимать. Бесполезно пытаться. Есть только печаль заходящего солнца и красота. Небо, на которое ты смотришь. Воздух, которым ты дышишь. И смерть. И тоска. Падай в желанную бездну с распростертыми объятьями. Покидай этот странный мир без горечи. Без неприязни. Славословь ангелов. И покидай…

 


Tags: Висконти, Европа, Кино, винтаж
Subscribe

  • «Конформист» (Il Conformista), 1970

    «Вы принадлежите к какой-нибудь группе инакомыслящих? — Нет, что вы, я принадлежу к группе, которая преследует инакомыслящих» Услышала муз.тему из…

  • Der goldene Handschuh («Золотая перчатка») Фатиха Акина, 2019

    Гамбургский бар «Золотая перчатка», основанный знаменитым боксером Гербертом Нюрнбергом (отсюда и название) в районе Санкт-Паули, рядом…

  • «Hamilton» (Гамильтон), 2020

    Еще немного о культуре загнивающего Запада. Вот он, наверное, лучший мюзикл 21 века. Казалось бы - как можно рассказать о судьбе первого министра…

Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments